Культура

ПТУшница

Особый мир советских задворок, жизнь «на районе» и герои двора. Воспоминания из детства Зои Кобозевой до сих пор не утратили своих красок.

ПТУшница

Меня позвали кататься на каток, затерянный в странных дворах в районе улицы Гастелло. Из глубин лексикона сразу вырвался ответ: «Я на калду не пойду!». Меня попросили перевести: что такое «калда»? Я с недоумением посмотрела на попутчика, свято убежденная, что это слово, в применении к огороженным каткам – футбольным полям дворов, известно всем.

В хрущевском дворе моего детства была калда. На каток собиралось всё дворовое окружение 61-й школы. Те, которые учились в школе. И те, которые после 8 класса пополнили состав окрестных каблух.

Родители отпускали во двор спокойно. Закутанные в шапочки с резинками, в многочисленных штанах и трико со штрипками, мы катались на коньках вместе с птушниками в кроличьих шапках с ушами, завязанными ниже затылка, в петушках (распахнутых старых пальтишках), в синих олимпийках, в ушитых до дудочек школьных синих брюках. И с обязательными белыми шарфами. Даже мохеровые бабайки были не у всех.

Классический дресс-код фураг был размыт и адаптирован в образах дворовой шпаны. Белый шарфик и пальтишко. А где было брать модные наряды социальному составу Железнодорожного района?! Только если родители работали в торговле или еще в каких-нибудь блатных местах.

Номенклатурная и прочая элита советской жизни проживала в центре. В центр мы не ездили. Там была другая жизнь. У нас – своя. Дворы вокруг Революционной. Калды. Садики. Дома. Подъезды. Подвалы – страшное и нужное изобретение авторов хрущевок. Мрачная дверь железная, ведущая вниз от входной двери в подъезд, сумрак тусклой лампы в решетке, привешенной к потолку, казематы и лабиринты, состоящие из тоннелей и дверей для каждой квартиры. Чтобы советские граждане могли хранить свои припасы на зиму.

Дети подземелья пробирались туда тенями и распивали дешевые вермуты. В советскую эпоху. В постперестроечную, наверное, стало страшнее и безнадежнее. Гитары там плакали: «Над рекою расстилается туман / Никогда я не прощу тебе обман», или «А ты опять сегодня не при- шла / А я так ждал, надеялся и верил», или «Когда море горит бирюзой / В ожиданье шального поступка / У нее голубые глаза / И короткая серая юбка»…

А на калде однажды на коньках кружился гроза нашего района Гюнтер. Маленький юркий брюнет. И он обидел какого-то примерного мальчишку. А я, выросшая вне садика, в особом мире бабушкиной и дедушкиной семьи, выпущенная социализироваться резко после 1-го класса, полезла к этому Гюнтеру защищать пострадавшего. И получила под дых так, что запомнила на всю жизнь, как это, когда у тебя перехватывает дыхание. Надо сказать, что меня это не остановило в стремлении всех спасти и сделать счастливыми. Характер мазохистско-дурацкий, увы…

Мы росли. И герои и героини окрестных ПТУ, на чье попечение радостно сдавала школа своих трудных после 8 класса, превращались в жуткие мифы нашей дворовой жизни. Кровь на снегу около шестерки (дом такой) – значит, Мажарова с Яковенко били кастетом кого-то.

Мифы. При виде двух ярких брюнеток – пышногрудых, с белыми шарфами из распахнутых пальто, – я стремительно сворачивала к дому. Но дома хрущевские – это дома хрущевские. В соседнем подъезде жил мирный старый фурага Стефан. Он сидел на корточках. Тоже в белом шарфе. Плевал сквозь выбитые передние щели. Подзывал поговорить. А в молочном, образовывавшем двор со знаменитой кулинаркой на Революционной, жили Гурий-старший и Гурий-младший. Младший был моим одноклассником. Симпатичным и добрым. В молочном можно было иногда по блату достать билеты в кинотеатр «Старт» на зарубежное кино, на фильм ABBA, к примеру.

В «Старте», светлом и шикарном советском кинотеатре, превращенном в ночной клуб «Метелица» с особой репутацией, проходили наши пионерские и комсомольские линейки. И туда же мы ходили по школьному абонементу по воскресеньям в 10 утра на разные чудесные и добрые детские фильмы. В огромном холле кинотеатра выстраивались линейки всех классов. И под бой барабанов шла знаменная группа. Так всегда я мечтала быть в составе знаменной группы! Но при моем росте пути в этот сказочный советский чирлидинг были закрыты…

Какая бы светлая и радостная, барабанно-пламенная и горно-искренняя жизнь у нас ни была в школе, двор всегда объявлял, кто здесь главный. Главными были птушники. Крутые. Приходила пора любви. Когда все становились взрослыми. Формировалась мода. У девочек это были стрижки каскад с начесом. Обильно подведенные черным карандашом глаза. Стеганые куртки. Колготки в сеточку, которые изготавливали самостоятельно, выдергивая нити из нормальных колготок. Яркие губы. Сигареты. Вязаные шапки с отворотами носили так, что спереди практически не было отгиба.

Между хрущевок стали возводиться угловые девятиэтажки. С лифтами. В одной из них меня научили курить. Сигареты «Космос». И я шла на первый урок, ощущая во рту привкус сигареты, а в голове – укачивание.

Меня пригласили на свидание. В детский садик. Вечером. В беседку. Я готовилась. Была дождливая холодная осень. И мама мне по блату достала драповое пальто с пояском. То есть обычно я ходила в маминых перешитых пальто. А тут – свое. Узкое. Взрослое. Осталось только научиться целоваться. Мой кавалер перемахнул через забор детского садика «Солнышко». Забор состоял из железных пик с наконечниками, как стрелы. А пальто меня радовало тем, что, наконец, было по фигуре. Узенькое. Я могла подумать, что худенькая. На забор я забралась. Хотела спрыгнуть в объятия своего избранника. И, соответственно, во взрослую счастливую жизнь. Но нанизалась подолом своего узкого пальто на забор, как чек. Спрыгнула. Пика – стрела – прошла через мое пальто. Я была внизу. Мы оба не догадались, что пальто можно снять с меня, а потом с забора. Поэтому мой худенький избранник, крякнув, стал поднимать меня в пальто обратно наверх забора, чтобы я освободилась из железно-садиковского плена. Операция была завершена. Любовь разрушена. Нам было так смешно, что в дальнейшем мы смогли только дружить…

Еще у нас были трудовые лагеря. Изобретение советской школы. Начиная с 6 класса, мы ездили на поля совхоза «Чёрновский» собирать огурцы и полоть грядки. В самый комариный период лета. Но мы все ездили. Нам это ужасно нравилось. Домики были разделены условно-картонной перегородкой на мужскую и женскую половины. В середине этой гендерной стены была прожжена дыра. В эту дыру мальчики засовывали лягушку, пойманную в арыке. Надували ее через соломинку. Вот такая жестокость. Лягушку шарахало по всей женской половине.

Мы переделывали песни Макаревича. Наше время и окружение были совершенно равнодушны к «Машине времени», за исключением тех песен, которые ставили на дискотеках. А под гитару мы исполняли всякие переделки про трудовой десант школьников. А самая главно-примерно-образцовая любовная парочка школы, на которых все хотели быть похожими, ну чтоб такая же ах – любовь была, исполняла «Годы летят стрелою, скоро и мы с тобою вместе из города уйдем».

Эта самая крутая в школе девочка, у которой был такой рыжий здоровый гитарист-кавалер, «Кран», жила со мной в одном подъезде. Она была на класс старше, и я на какое-то время подпала под ее влияние. Любила к ней зайти утром перед школой. Девочка, которая походила больше на искушенную женщину, сидела в махровом халате, обнажавшем на пухлой груди массу золотых цепочек. Пышный хвост из кудряшек был сколот вожделенной заколкой из московского индийского магазина «Ганг». В дверь стучалась бабушка с подносом, на котором стояли чашечки с кофе с лимончиком и горячие творожники. Благообразная бабушка, с седой шишечкой, получив разрешение войти, ставила поднос на табуретку. И в этот момент вязаная кофточка на ее руке немного сползла вверх, и я прочитала, распахнув свои внутренние глазища, крупную татуировку во всю руку: «МАРУСЯ»…

В последнюю ночь в трудовом лагере я сбежала со смелыми и крутыми, модными, похожими на птушниц девочками – к местным. Жечь костры. Нас искал весь лагерь. Когда мы вернулись – меня сразу же повели к завучу по внеклассной воспитательной работе. Я стояла на допросе. И мне говорили: «Ты была гордостью нашей школы. Тебе должны были дать золотую медаль. Теперь будем вызывать родителей». Тогда это казалось таким ужасным крахом, таким страшным преступлением, стыдом, который пережить просто нельзя. Но медаль я получила. Поступила в университет. На истфак. Район был забыт. Социокультурное пространство сменила. И предпочла забыть всё, что было связано с районом.

Потом, в натиске постперестроечных «волн гуннов», обрушившихся на наш город и поменявших его лицо, я ухватилась за историю, за старый центр, выяснила, что своим происхождением была связана именно с ним. Увлеклась. Забыла окончательно Железнодорожный район. Предала его внутренней анафеме. А славная и чудесная 61-я школа, гордость Железнодорожного района, давно превращена во что-то другое, за забором. Мы вечность после этого не видели своих выдающихся, уникальных учителей, создававших нам мир счастья, приличного счастья, не зависящего от калд, стефанов и гюнтеров…

И когда меня зовут покататься на огороженный забором каток в мрачных дворах улицы Гастелло, я понимаю всем своим организмом: это калда. Там можно получить от Гюнтера под дых. Но это тоже мой город. Забытый культурными элитами, светскими тусовками. По Гастелло вниз спускаются очкарики из приличных семей с девчонками, очень похожими на птушниц моего детства. Эти маленькие дети движутся вниз своим облаком по Гастелло, выплевывают из уст жесткий мат, идут они мимо калд. И отчаянно, на самом деле, взывают к миру центра:

Край небоскребов и шикарных вилл, 
Из окон льет слепящий свет.
О, если б мне хоть раз набраться сил,
Вы б дали мне за все ответ.
Откройте двери, люди, я ваш брат,
Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват.

Автор: Зоя Кобозева, доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

«Опубликовано в газете «Культура. Свежая газета» №2 (131) от 15.02.2018»

    22 февраля 2018, 09:04 4294 0

    Теги: Самара, Железнодорожный район, «калда», ПТУшник, советское детство, воспоминания, Кобзева, культура, общество,

    Поделиться:


    Вы можете авторизоваться на сайте через: Yandex, Google, Facebook, Twitter, Вконтакте
    Вы должны быть авторизованы для редактирования своего профиля.

    Комментарии ()

      Назад Дальше

      Анна Якушева

      Присвоение власти

      Юрий Сенокосов

      Послание родителям

      Екатерина Маяковская

      De mortuis aut bene, aut nihil

      Екатерина Маяковская

      Благополучные и недолюбленные

      Ольга Служаева

      Искусство наблюдать

      Всеволод Емелин

      За Собчак