Культура

Поэт, меланхолик, теоретик насилия

Поэт, меланхолик, теоретик насилия

Чилийский писатель Роберто Боланьо – образцовый пример современной фигуры «популярного писателя для интеллектуалов». История его успеха – словно иллюстрация тезиса Пьера Бурдье из «Поля литературы»: «Неуспех сам по себе двусмыслен».

Боланьо всегда считал себя в первую очередь поэтом, тогда как прозаические работы, которыми он преимущественно и прославился, объяснял необходимостью заработать деньги, чтобы содержать семью. Акцент на непризнании «поэтического гения» в противовес запросу на «великого романиста» – в равной мере и синдром «нашей» литературной современности, и стратегия (зачастую бессознательная) внутри самого мира Письма.

Когда Патти Смит посвящает на своих концертах песню Боланьо, то называет его не писателем, а именно поэтом. Когда сам Боланьо в своих текстах (во многом автобиографических) описывает интерес к литературе, то именно поэзии отводится привилегированное место, тогда как проза оказывается книгой, «которую можно недочитать и выбросить в урну». А если такая проза написана вполне конвенциональным языком, с опорой на внятные повествовательные структуры, то первая реакция, которую она может (и должна) провоцировать, – подозрение.

Боланьо родился в 1953 году и, соответственно, оказался свидетелем и участником трагических политических событий, которые оставили глубокий след в истории и культурном бессознательном всей Латинской Америки. Будучи в молодости участником леворадикальных движений, Боланьо оказался современником беспрецедентного краха социалистической утопии, что не могло не поставить под вопрос сам способ жизни ангажированного художника. Наконец, компромисс с миром литературы – переход от малооплачиваемого статуса поэта к более перспективной и социально надежной роли прозаика – оказался еще одной формой торжества того мира, против которого были направлены усилия и страсть молодого Боланьо.

Казалось бы, перед читателем создан мир, в котором не осталось места сопротивлению – только меланхоличному воздыханию и увлекательному описанию жестокости своей эпохи. Однако Боланьо-прозаик – фигура более сложная и неуловимая для идентичностей, чем она может показаться, в том числе поклонникам его литературного таланта. Так как под видом романа просматривается потенциал такого рода литературы, которая очаровывает увлекательностью сюжетной линии, чтобы затем поставить читателя перед неизбежностью вопроса: «Ты с кем?» или «Определяйся, кто против кого?».

Событийный ряд романов, повестей и рассказов Боланьо разворачивается внутри или около пространства литературы. Идет ли речь о самих писателях или исследователях их творчества – автор не отходит далеко от мира, в котором обитает сам, что придает интонации его произведений (псевдо)документальный оттенок. Подобный мир населяется загадочной фигурой, которая становится объектом притяжения внимания в равной мере как литературного, так и политического.

Будь то фигура Карлоса Видера из «Далекой звезды» или Бенно фон Арчимбольди из magnum opus «2666» – в этих и иных случаях повествование опирается на литературу как на повод сказать нечто иное. Именно «нечто иное» и оказывается главной загадкой текстов Боланьо, так как персонаж подобного рода выполняет функцию проявления изнанки литературного мира. Аналогично тому, как в «Чилийском ноктюрне» литературный салон Марии Каналес органично сосуществовал с миром пыток людей времен диктатуры в Чили, а гомон обсуждения литературного процесса сопровождался никем не слышимыми криками и стонами жертв, текст Боланьо раскрывает поразительное соседство двух типов опыта: письма и жестокого убийства. И не всегда возможно установить границу между первым и вторым, аналогично тому, как мотив игры оказывается влечением к смерти, как в романе «Третий рейх».

Здесь становится очевиден третий сквозной мотив произведений писателя: сюжет прямо или косвенно оказывается формой исследования как преследования. Речь не идет о детективном жанре, несмотря на заявления самого Боланьо: «Куда больше, чем писателем, он хотел бы быть сотрудником криминального отдела». Поиск, который разворачивается в его литературной вселенной, направлен не на конкретных преступников, а на ту подчас неуловимую нить, что связывает писательский опыт с феноменом насилия.

Точнее, под видом общей задачи – рассказать «историю нацистской литературы в Америке» – Боланьо рассказывает совсем иную историю: ту, в которой пространство литературы насквозь проницаемо потоками событий ХХ века – не метафорически, а фактически. В мире литературы Боланьо невозможно укрыться за иллюзией вымысла происходящего: фабула здесь безразлична к общепринятой установке на автономию художественных миров. Когда Боланьо говорил в интервью, что «всякая литература в некотором роде политическая», то речь не о «партийной принадлежности» или прямолинейной ангажированности, а о внимательности к материальному эффекту, которым обладает всякий художественный акт даже в тех случаях, когда он позиционирует себя в форме чистой фикции.

Не случайно поэтическое движение, к которому принадлежал Боланьо – инфрареализм, – ориентировалось в первую очередь на критический жест дадаистов, когда значимо не только стирание границ искусство/жизнь, но и утверждение фактичности самой литературы.

В «Далекой звезде» герой-рассказчик помогает сыщику найти Карлоса Видера, поэта и убийцу, и методом поиска становится литературно-критический анализ обилия поэтических текстов, через которые должна проявиться фигура (поэтически-политического) маньяка. Основанием для установления идентичности оказывается не факт совершенного насилия, не фотография или видео, запечатлевшие деяние, но вопросы риторики, литературного стиля.

Погружение в пространство литературы вызывает защитную реакцию – стремление укрыться за иллюзией письма как убежища: «Это мой последний репортаж с планеты монстров. Никогда больше я не стану погружаться в море литературного дерьма. Я буду тихо и скромно писать свои стихи, работать, чтобы не умереть с голоду, и даже не пытаться публиковать написанное».

Однако иллюзорность и беспомощность подобной установки выявляют непрестанное продолжение и повторение насилия, основанием для которого стало именно литературное преследование. «Для меня слово «письмо» – полная противоположность слову «ожидание». Вместо ожидания есть письмо». В этих словах схватывается особый ритм его текстов: как бы рассказчику не было противно от происходящего, он стремится как можно скорее подойти к концу. Итоговое окончание никогда не достижимо, хотя и маячит на горизонте в виде призрака (чувства вины за то, что письмо продолжается там, где оно уже давно неотличимо от акта насилия).

«Скоро, совсем скоро меня не станет, а как многое еще хочется сказать. Раньше я жил в мире с самим собой. В молчании, но в мире. Но потом что-то произошло. Виноват тот поседевший юнец. Я жил в мире. А теперь нет этого. Нужно кое-что прояснить». Так начинается «Чилийский ноктюрн», вступая в скрытую полемику с иным модусом невозможности смерти/избавления посредством литературы.

«Скоро, вопреки всему, я умру, наконец, совсем. В следующем месяце возможно. Тогда будет месяц апрель или май, ибо год еще только начинается, сотни мелочей подсказывают мне это», – начальные строки романа Сэмюэла Беккета «Мэлон умирает» поразительно резонируют с текстом Боланьо, однако больше, чем общность интонации, здесь проявляется дистанция между немощностью героев Беккета и отчаянием рассказчика у Боланьо. В мире Беккета, сведенном к уничтожению смыслов, очищению (от) значений, невозможен «тот поседевший юнец», который заставляет говорить: говорить – значит продолжать насилие, что сопричастно миру письма.

«Я полагаю, что всякий пишет из-за чувственности», и чувственность эта несколько иного плана, нежели особая поэтическая настроенность. Интонация текстов Боланьо пронизана меланхолией – но предметом ее становятся не ушедшие годы, эпохи, люди, а обнаружение безвыходности из ситуации порочного круга насилия. Всякий поэтический цикл вновь оказывается машиной по производству смерти.

Казалось бы, «левый утопист» Боланьо с годами превратился в «левого меланхолика», если воспользоваться формулой Вальтера Беньямина и его диагнозом литературе такого рода: «Превращение политической борьбы из необходимости принятия решений в предмет развлечения, из средства производства в продукт потребления – это и есть последнее достижение данной литературы». Но достижение литературы Боланьо выходит за рамки данной констатации Беньямина, обнаруживая потенциал в кажущейся позиции меланхолика.

Чтобы сохранять жизненный порыв, взгляду необходимо зацепиться за имя, деталь на фотографии, биографию давно забытого поэта. Как в рассказе «Бродяга во Франции и Бельгии», листая журнал, где есть знакомые имена (Ролан Барт, Пьер Гийота), герой хватается за имя, которое приведет к фигуре поэта. От того не осталось никакой биографии, никаких воспоминаний, но только сами тексты, которые провоцируют мысль и память цепляться и не давать пустоте стать еще больше.

Метод Боланьо – перевод внимания на то, что, казалось бы, внимания не заслуживает. В рассказе «Последние сумерки на земле» фотография никому не известного Ги Розея становится источником сил сопротивления аду повседневности. Формула Боланьо, позволяющая все-таки сопротивляться насилию, предельно проста: следует отвернуться и позволить случаю перенаправить внимание, выключить(ся) из потока насилия, что сопровождает обычное течение времени.

«Тогда Б отводит глаза от отца и возвращается к своей книге, которая лежит на столе открытая. Это стихи. Антология французского сюрреализма, переведенная на испанский Альдо Пеллегрини, аргентинским сюрреалистом. Б вот уже два дня читает эту книгу. Ему нравится. Ему нравятся фотографии поэтов. Фотографии Юника, Десноса, Арто, Кревеля. Книга толстая и обернута в прозрачный пластик. Но это не Б обернул ее (Б никогда не оборачивает своих книг), а его до крайности аккуратный друг. Итак, Б отводит взгляд от отца, листает книгу и наугад выбирает место – это Ги Розей. Фотография Ги Розея, стихи. Когда Б снова поднимает взгляд, голова отца уже исчезла».

Чилийский писатель Роберто Боланьо написал несколько книг, после прочтения которых дышится воздухом современности уже не так легко, как прежде.

Олег Горяинов

Опубликовано в издании «Свежая газета. Культура», № 20 (108) за 2016 год

    03 декабря 2016, 18:50 3786 0

    Теги: культура, литература, интеллектуальная проза, Олег Горяинов, Роберто Боланьо,

    Поделиться:


    Вы можете авторизоваться на сайте через: Yandex, Google, Facebook, Twitter, Вконтакте
    Вы должны быть авторизованы для редактирования своего профиля.

    Комментарии ()

      Назад Дальше

      Анна Якушева

      Присвоение власти

      Юрий Сенокосов

      Послание родителям

      Екатерина Маяковская

      De mortuis aut bene, aut nihil

      Екатерина Маяковская

      Благополучные и недолюбленные

      Ольга Служаева

      Искусство наблюдать

      Всеволод Емелин

      За Собчак